Богаты мы ошибками отцов?

Петербургским театралам Борис Голлер известен как автор пьес «Сто братьев Бестужевых», «Вокруг площади», «Плач по Лермонтову, или Белые олени», «Венок Грибоедову»... Читателям современной прозы – как автор романа «Возвращение в Михайловское».



 

– Борис Александрович, 30 лет назад вашей пьесой «Сто братьев Бестужевых» открылся Молодежный театр на Фонтанке. Почему ваши пьесы не ставят сейчас? Как складываются ваши отношения с театром?

– Я из театра давно ушел. По причинам, совершенно естественным для меня. С появлением режиссерского театра этот вид искусства перестал быть связан с текстом. Театр, как нос майора Ковалева у Гоголя, оставил свою первооснову – драму, в результате чего она – драма – перестала быть литературой для театра. Об этом я написал в эссе «Слово и театр». В нем я предъявляю счет столетию существования режиссерского театра в Европе и в России, подвожу итоги взаимоуничтожения Драмы – Театром, а Театра – Драмой.

Когда работал для театра, часто слышал от многих режиссеров, среди которых были весьма талантливые люди: «Я пьесу не понимаю, пока я ее не переделаю...». Иные говорили: «... пока не покурочу». Очевидно, им была нужна не пьеса, а некий сценарий для постановки с возможностью бесконечного числа версий. Итог такого вольного отношения к тексту драмы в том, что она перестает быть литературой. Я долго сражался с таким пониманием театра.

Много лет назад Евгений Калмановский – замечательный театровед, профессор Театрального института – сказал мне: «Вы – безумец! Вы работаете для театра, который существует только в вашей голове! Я понимаю: поэт-безумец – это безумная профессия. Но драматург-безумец – это нонсенс!». Он был прав, наверное. И я как автор, возможно, режиссеру мешал, но не мог заставить себя хуже видеть сцену, хуже слышать текст.

Были, конечно, режиссеры, мне близкие, но их было не очень много. Недавно ушел из жизни Владимир Малыщицкий. Он поставил четыре мои пьесы, в том числе «Сто братьев Бестужевых».

Сейчас, подводя итоги, могу сказать: мне как драматургу не удалось создать театр, который мне виделся. А для другого мне писать не хотелось. Когда взялся за прозу, мне стало намного легче. В ней я зависел уже только от себя и от своего видения мира, а не от представлений о нем отдельных режиссеров. Когда обратился к прозе, понял, как много мне дала драматургия. Как жанр. Как слышание мира. Она оказалась для меня чем-то вроде школы. Но на эту школу ушло больше полжизни. Жалеть об этом? Не жалеть?.. Не знаю.


– Вы известны как автор исследовательских работ о Грибоедове, Пушкине, Лермонтове. Как в вашем творчестве появился этот «параллельный сюжет»?

– Долгое время я боялся исследовательской работы, не художественных жанров вообще. Пока в 1987 году редактор журнала «Вопросы литературы» Лазарь Ильич Лазарев после одного моего выступления в Москве не спросил, почему я не пишу для его журнала. Можно сказать, что он стал моим крестным отцом в этом жанре. Первая публикация в «Вопросах литературы» состоялась в 1988-м и представляла собой анализ «Горя от ума». Статья называлась «Драма одной комедии».

С тех пор параллельно с чисто художественной работой, как бы на ее полях, появлялись исследовательские статьи, эссе. Так, например, у меня есть пьеса «Привал комедианта, или Венок Грибоедову» и есть большое эссе, посвященное пьесе «Горе от ума» и биографии Грибоедова. Есть пьеса «Белые олени, или Плач по Лермонтову» и работа о Лермонтове, вторую часть которой я сейчас заканчиваю. О Пушкине я написал роман в двух книгах «Возвращение в Михайловское» и совсем недавно объемное эссе о «Евгении Онегине» «Контрапункт, или Роман романа», которое, я надеюсь, еще увидит свет.

– Пушкин и Лермонтов интересны вам как писателю, как исследователю. Эти персонажи стали главными героями русской филологии в целом...

– Не только филологии. В сущности, вся дальнейшая русская культура устремилась далее по двум руслам, прорытым этими двумя гениями. Но первоосновой был все же Пушкин. Я люблю слова Гончарова: «Пушкин взял все в своей эпохе, сам создал другую...». Пушкин создал сам эпоху Лермонтова. Сделал первые шаги в этом направлении. Лермонтов произвел дноуглубление нового русла.

Если говорить о XIX веке в целом, то именно в это столетие в России произошел сильнейший духовный, а в терминологии Льва Гумилева – пассионарный, взрыв. Писатель Сергей Залыгин как-то высказал мысль, что вся почти великая русская литература XIX века могла бы принадлежать сыновьям одной матери. В самом деле, она вся рождается фактически с 1790-го (ориентировочно – год рождения Грибоедова) по 1828-й – год рождения Льва Толстого. За два поколения: или поколение декабристов, или поколение их детей.

После 1828-го, и во все время правления Николая I, гениев литературных на Руси, похоже, не рождалось. Только в 1860-м, на взлете эпохи перемен и великого царствования Александра II, на свет появится Чехов. История в чем-то все же очень точный механизм.


– У этого духовного прорыва есть другие кроме теории пассионарности объяснения?

– Для меня важнее вопрос, что вызвало такую пассионарность. На мой взгляд, у нее есть несколько причин. Василий Ключевский писал о времени Ивана Калиты: не так уж и важно, плох ли, хорош ли был Иван Калита, важно то, что при нем выросло два поколения людей, которые не ведали страха перед Ордой. Вот они и дали третье, которое вышло на Куликово поле.

Император Петр III в пору своего короткого правления отменил телесные наказания для дворян. Историк Натан Эйдельман, проводя аналогию с временем правления Ивана Калиты, замечает: два поколения небитых русских людей породили третье: поколение Пушкина и Лунина. Иными словами: это третье поколение и вышло на Сенатскую площадь.

Сегодня мы плохо представляем себе такую вещь, как воспитание в кадетских корпусах. Воспитание суровое – там секли, к примеру, раз в неделю за разные проступки. В 1802 году некий человек под инициалами А. Б. издал книгу о кадетском воспитании. В ней была мысль, вполне определенная: «Нельзя, чтобы средства, способствующие к образованию граждан, мешались со средствами, способными производить только рабов». Автор был Александр Бестужев – морской офицер, отец четырех декабристов. Фактически пяти. Потому что пострадал еще пятый брат за отказ отречься от родных братьев, то есть осудить их действия: его разжаловали и отправили в дальний гарнизон.

Трое из братьев Бестужевых 14 декабря вывели на площадь две из трех основных частей бунта: батальон Московского полка и Морской гвардейский экипаж... Вообще, большинство офицеров, которые вывели на площадь в тот день свои части, были выпускники Морского кадетского корпуса. Возвращаясь к трактату отца Бестужевых, можно сказать, что революция зрела без всякого помышления о ней. В недрах дворянского воспитания.

Когда я смотрел списки учащихся этого заведения за 1812 – 1813 годы, у меня было поразительное ощущение. Я читал историю России с разных ее сторон. В одном и том же перечне имен были Николай Бестужев, Дмитрий Завалишин и Павел Нахимов... Бестужев учился вместе с Нахимовым, Завалишин плавал с ним к берегам Бразилии в составе экспедиции адмирала Лазарева. Севастопольская оборона и восстание декабристов – это события, символизирующие путь одного поколения.

Когда в 1818 году граф Бенкендорф, близкий друг Николая I, говорил своим товарищам, что на Руси нужна только честная полиция и все будет в порядке, с ним все соглашались. Людьми, к которым он обращался, были С. Волконский, М. Орлов... Люди пошли потом по разным путям, но изначально они жили сходными идеями. Я говорю об этом сейчас потому, что из этого поколения людей вышел Пушкин.


– Вы хотите сказать, что если бы Пушкин родился в других исторических обстоятельствах, то известного нам поэта и плеяды последователей пушкинской школы не было бы?

– Да. Сейчас у некоторых стало принято ругать декабристов. Об их значении в русской истории Юрий Лотман высказался примерно так: не их политические идеи, не их художественные произведения – но «их особая роль в создании на Руси нового типа человека оказалась непревзойденной и, своим приближением к норме, к идеалу, почти равнозначной поэзии Пушкина». Это высказывание одного из крупнейших наших филологов и культурологов очень важно. Во-первых, потому что в нем есть стремление приравнять человеческую самость и достижения культуры. Во-вторых, потому что оно формулирует главную задачу декабризма как мироощущения: созидание человеком себя.

Декабристы в целом как тип (не все, там были разные люди) в главном выражали собой попытку создать жизнь и прожить ее на уровне героических текстов. В основе такого поведения даже честолюбие, которое, как всем революционерам, теперь пытаются приписывать декабристам. Впрочем, и честолюбие тогда понималось несколько иначе, чем теперь. Оно означало не тщеславие только – меньше всего, тщеславие, но любовь к чести и понимание гражданского подвига как призвания.


– Герцен написал, что «пистолетный выстрел, убивший Пушкина, разбудил душу Лермонтова». Лермонтов принадлежит к следующему после Пушкина поколению. Какова разница между ними?

– Лермонтов написал об этой разнице в стихотворении 1838 года «Дума».

Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит,
как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.
К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию – презренные рабы.

Я до сих пор удивляюсь тому, как это печатали в пору николаевской цензуры!

Лермонтов в отличие от Пушкина никогда не делал ничего для того, чтобы быть приемлемым власти. Разумеется, это далеко не единственное отличие Пушкина и Лермонтова. Первого с самого начала все воспринимали не иначе как художника, поэта. Все знали, что он человек пишущий. Лермонтов же был, как беременная женщина, прикрывающая живот, – человеком, который скрывает о себе самое главное. Жизнь внешняя для него была несовместима с поэзией. Для мира существовал шутник, балагур, отважный офицер – вместе с тем человек необыкновенно мрачный, замкнутый. Поразительно, что почти никто из современников не запомнил Лермонтова пишущим. «Собственных сочинений покойного на разных лоскуточках бумаги кусков семь» – это слова из реестра вещей, оставшихся от убитого.


– В чем поколение Лермонтова видело «ошибки отцов»?

– Полагаю – в излишней открытости, несдержанности, идилличности, в переизбытке надежд – во множественных внешних проявлениях чувств. Западный путешественник того времени в своих впечатлениях-заметках о России писал, что молодые люди поколения Лермонтова имели вид погруженных в себя, сконцентрированных на какой-то мрачной тайне. Но от этого самоощущения у поколения Лермонтова – особое, резко отличное от пушкинского, отношение к жизни и смерти, любви и ненависти, к добру и злу.

Пушкин мог быть драматичен, даже трагичен, но всегда оставался поэтом жизненной гармонии. Лермонтов же ощущал мир как трагедию, как хаос. Он был первым русским писателем, который именно эти категории поставил в центр литературы. Если у Пушкина было чувство, что за его плечами поколения и впереди него – поколения («И наши внуки, в добрый час/ Из мира вытеснят и нас»), то у Лермонтова – острое ощущение единственности человеческой жизни, ее конечности, загадки человека, загадки самого бытия.


– Есть мнение, что Лермонтов – первый писатель-экзистенциалист.

– Я тоже так думаю. Лермонтов был современником самого рождения экзистенциализма. Они с Сереном Кьеркегором почти ровесники. Как у всякого сторонника «философии существования», у Лермонтова человек необъясним. Проза Лермонтова – а я считаю, что ничего лучшего в русской прозе ни до, ни после не было, – это основа психологической прозы XX века, путь к ней. Не случайно в одном из интервью Эрнест Хемингуэй назвал Лермонтова одним из своих главных учителей.


– Если бы у вас была возможность личной встречи с Пушкиным и Лермонтовым, о чем бы вы их спросили?

– Пушкина я спросил бы, возможно, хоть это не совсем этично: почему он женился на Наталье Гончаровой, хотя знал о роковых последствиях этого шага. Их он удивительно точно предвидит в письме к своей будущей теще Наталье Ивановне 5 апреля 1830 года.

Есть и другой вопрос: почему он написал стихотворение «Моя родословная», я более или менее представляю себе. Но зачем он выдал его в свет – пустил по рукам? Как еще несколько стихов. Он же знал, что делает таким образом свою жизнь и свою семью уязвимыми? У Пушкина много рискованных поступков. Ему было свойственно ощущение, что он – король поэзии и что с королями ничего не случается. Блаженное чувство, но очень опасное. Судьбу он испытывал постоянно.

Еще спросил бы, верно, с какого места начался его последний трагический цикл – «Каменноостровский»? Мыслилось ли это циклом – или так получилось случайно? А если был цикл, то что в него входило из последних стихотворений? У меня есть ощущение, что цикл начался много раньше: с незаконченного «На свете счастья нет, но есть покой и воля...» и со стихотворения «Странник». Что с этого пошла пора «завещаний», кончившаяся «Памятником» и «От меня вечор Леила...». И последнее «19 октября», незаконченное, – тоже принадлежит к этому циклу.


– А вопрос для Лермонтова?

– Я спросил бы его – чем бы он закончил «Штосс»? («У графа В... был музыкальный вечер...»). Эту новеллу он писал незадолго до гибели. Ее герой случайно снимает квартиру с привидением и по ночам играет с ним в карты. На женщину. То есть стремясь у судьбы выиграть женщину, которую полюбил. Скорей всего, с точки зрения биографической, здесь тот же мотив Варвары Лопухиной, который у Лермонтова звучит постоянно. Любимая женщина – пленница другого. Для главного героя новеллы игра в карты становится болезнью. Рассказ заканчивается словами: «Надо было на что-то решиться. Он решился». На что? Этого мы не знаем. У меня есть собственная версия: герой ведь художник – он попытается написать свою возлюбленную. И тогда либо наваждение исчезнет и он выздоровеет, либо он присвоит ее образ, завоюет ее.

Еще я спросил бы Лермонтова о дуэли с Мартыновым. Знал ли он, почему Мартынов настроен столь непримиримо, что он идет убивать? И кто или что стояло за этим? Он знал наверняка. Его друзья знали (например,Столыпин-Монго), но они скрыли и до самого конца скрывали.

Гибель на дуэли двух величайших поэтов- Пушкина и Лермонтова- с разницей в четыре с половиной года. Я часто размышляю над тем, что это значит. «Отсутствие  воздуха»- по Блоку? Случайность? Возможно. Но какая-то уж слишком закономерная.

Сайт создан в системе uCoz